Хлопок одной ладони

Однажды учитель спросил ученика: что такое хлопок одной руки? Хлопок одной руки, – ответил ученик, — подобен тому, как человек может прожить свою жизнь, не приходя в состояние осознанности и не встретить ничего. Бессмыслица, так и рука напрасно делает движение – она не встретит другую руку.

ПАМЯТЬ

Перед глазами все двоится, меня слепит яркий свет, голова раскалывается от боли, я чувствую, что задыхаюсь и не могу сделать вдох, кашляю, с силой тяну воздух всей грудью, легкие разрывает страшная боль, слышу свой крик…

Почему-то совершенно не могу вспомнить, как я здесь оказался, что это за место. В груди ноет, и болит голоса слева, как будто кто-то воткнул мне в череп иглу, которая достает до самого центра, причиняя постоянную тупую боль. Я даже провожу рукой по волосам, проверяя… нет, с головой все в порядке. Останавливаюсь, чтобы привести мысли в порядок. Что со мной случилось, почему я ничего не помню?
Внутри что-то обрывается: как можно жить без памяти? Сейчас со мной только мое настоящее, прошлого не существует, даже происходящее как будто не остается в памяти. Хотя нет, я помню, как задался мыслью: «Что со мной происходит?», и остановился, а это произошло… сколько? Пять минут назад? Я вижу мутную пелену по сторонам, под моими ногами – совершенно гладкий пол какого-то невнятного цвета… как может такое быть, что я не могу определить цвет пола?

Я шел вдоль этого пространства какое-то время, не покидало ощущение, что это коридор, а значит надо пойти поперек и хотя бы увидеть стену. Да, стена есть, теплая, слегка шершавая, к ней можно прислониться, присев, и сделать еще раз попытку собраться с мыслями. Итак, от чего я могу оттолкнуться в этом месте? Смотрю на руку, взгляд снова приобретает способность фокусироваться, но рука… Я не узнаю ее. Ощупав лицо, пытаюсь понять, как выгляжу, но не могу. Я точно знаю, что я мужчина, нет смысла даже это проверять: видимо, это знание находится в той области памяти, которая до сих пор со мной. Я откуда-то знаю, что мой рост выше среднего. Больше – ничего. На мне надета клетчатая рубашка синего цвета (о, рубашка синяя, а вот пол я все еще не понимаю, какой), и полинявшие голубые джинсы. На ногах – сильно поношенные кроссовки.

Запускаю руки в карманы и сразу выдергиваю правую – резкая боль. Смотрю на средний палец – он порезан, темно-красная кровь выступает из пореза. В левой руке у меня вынутый из кармана пластмассовый солдатик, одетый в форму советских солдат Второй мировой войны. Одна рука солдатика выглядит отломанной, приглядевшись, я замечаю, что она просто не приклеена – весь солдатик склеен из частей. Осторожно запускаю правую руку в карман – палец все еще горит и ноет, но я достаю вторую находку – завернутый в полиэтиленовый пакет осколок тонкого стекла. Вероятно, это часть разбитого стакана… Откуда он взялся? Я не знаю.

В заднем кармане носовой платок – увы, самый обыкновенный, дешевый, в клетку. Я дую на порез и заматываю свой пострадавший палец платком.
Интересные дела – я помню так много всего, что связано с солдатиком: Вторая мировая война, плащ-палатка, Россия… но не помню, кто я такой. Оглядываюсь по сторонам и осознаю, что теперь четко вижу и противоположную стену, и сам коридор, по которому я шел, однако, все еще не понимаю, какого он цвета. Удивительно: вокруг нет ни одного источника света и никаких теней. Такое впечатление, что все пространство вокруг равномерно флуоресцирует.
Ну что ж, не сидеть же так, прислонясь к стене, всю оставшуюся жизнь, очевидно, что попытки что-нибудь вспомнить ни к чему не приводят. Надо пройти дальше по коридору и попытаться хотя бы что-нибудь понять. Поднимаюсь на ноги, и вдруг понимаю, что все это время слышу какую-то нежную и тихую музыку. Разобрать довольно сложно: играют какие-то струнные инструменты, а сама мелодия вызывает ощущение чего-то до боли знакомого, однако, разумеется, я ничего не могу вспомнить. И женский голос. Просто тянет основную мелодию, никаких слов, что-то вроде «Ла-ла-лаааа!», и я совершенно уверен, что знаю владелицу этого голоса. Кажется, будто эта музыка и причиняет мне ту тупую ноющую головную боль, к которой я уже почти привык. Музыка доносится откуда-то сзади, кажется, именно от нее я пытался уйти по этому коридору. Разумное решение – уйти от того, что причиняет тебе боль… с другой стороны, эта музыка – все, что может привести меня к пониманию ситуации. Пробую продвинуться в направлении звука, к счастью, боль не усиливается по мере приближения источника звука. Пение и музыка звучат все громче. Я вижу дверь, прикладываю к ней ухо – да, без сомнения, звук идет из-за нее. Но меня охватывает настоящая паника: чувствую, как стучит мое сердце в неровном ритме, кровь приливает к голове, головная боль усиливается до невыносимого уровня, и я бросаюсь бежать от этой двери, закрывая уши руками...

Лежу на полу, уткнувшись головой в угол между полом и стеной, пытаясь отдышаться, музыка звучит откуда-то неподалеку, и тут я замечаю, что мой лоб упирается не в стену коридора, а в другую дверь. Ну, раз я не могу открыть ту дверь, открою хотя бы эту. Я отлично понимаю, что это далеко не так же важно, как войти в ту дверь, из-за которой доносится пение, однако логика подсказывает, что любая возможность должна быть использована.

— ДОРОГОЙ МОЙ, ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ПОЙТИ ПРОСТЫМ ПУТЕМ... НО ЗДЕСЬ ЭТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ПОМОЖЕТ. ТЫ ПОПАЛ В НЕПРОСТУЮ СИТУАЦИЮ.

Я принимаю решение и рву на себя дверную ручку (ручка кажется знакомой, как будто я открывал и закрывал эту дверь несчетное число раз), не вставая на ноги. Дверь приоткрывается, ударяя меня по коленкам. Я осторожно заглядываю внутрь, и мои глаза встречаются с другими глазами. Голова смотрящего на меня находится на одном уровне с моей и он (оно?) просто смотрит на меня, совершенно пусто и безразлично, но от неожиданности я отшатываюсь назад и падаю навзничь. Поднимаю голову и вижу: оно все еще стоит за дверным проемом и не двигается, его взгляд обращен в мою сторону. Ничего конкретного я не вижу – только блеск влажных глаз и приземистую фигуру.

Алиса

Первое, что каждый день делала Алиса после того, как звонил будильник, – вскакивала с дивана, быстро собиралась и бежала проверить, нет ли каких-то изменений в состоянии ее любимого, который уже восьмой день находился в реанимации. После той злополучной автомобильной аварии он находился без сознания; иногда ей казалось, что он просто спит и вот-вот проснется, однако врачи пожимали плечами: тело работает, а сознание – нет. Почему? Они не знали. Когда спасатели разрезали автомобиль, который превратился в сплошной перепутанный клубок железа, они обнаружили его сестру, сильно пострадавшую в аварии, его же тело было почти полностью в порядке.

Алисе было двадцать пять. Она «почти закончила» институт – забрала документы за несколько месяцев до выпуска – и только начинала жить самостоятельно: сняла квартиру, устроилась на работу. Она не любила объяснять, почему бросила учебу. Не потому, что не могла подобрать слова, а потому что не хотела снова вспоминать, чего ей это стоило.

Институт с самого начала ощущался как что-то неправильное. Не в деталях – целиком. Ходить туда было физически тяжело: каждое утро, каждая мысль об учебе вызывали глухое, упорное отвращение, которое со временем только усиливалось. И однажды, уже совсем рядом с дипломом, она вдруг ясно поняла: дальше она не пройдет. Не потому, что не сможет – а потому что сломается. Оставалось только одно разумное решение – уйти. Она забрала документы за три месяца до госэкзаменов.

Алиса сидела на переднем сиденье маршрутки и смотрела в окно. Этого парня она знала совсем недолго, но уже мысленно называла его «мой любимый». Сколько они были вместе до аварии? Месяц? Меньше. А ощущение – будто всю жизнь.

С ней так бывало всегда: она влюблялась быстро и всерьез. Потом было больно – каждый раз. После расставаний она любила представлять, что в следующий раз все будет иначе: легко, без обязательств, красиво и безопасно, как в книжках. И каждый раз верила в это – ровно до следующей встречи.
И вот снова: едва успев познакомиться с этим молодым человеком, только-только испытав с ним близость, она уже была влюблена в него по уши, и все ее существо напористо доказывало ей (как, впрочем, и раньше), что уж это-то точно ОН самый, и даже думать тут нечего.

Думать ей и не пришлось. На следующий день он ушел утром – на какую-то встречу – и пропал. Сначала было недоумение: неужели так можно, после всего? Потом злость и обида – значит бросил. Воспользовался, исчез – как в самых плохих книжных историях.

А потом позвонили из полиции. Его телефон нашли на месте аварии, в списке контактов был ее номер. Когда попросили сообщить данные пострадавшего, первое чувство оказалось неожиданным – облегчение. Он не ушел. Это уже потом пришло все остальное: страх, жалость, понимание, что продолжение их истории теперь почти так же невозможно. И где-то совсем глубоко – стыдное ощущение триумфа, за которое ей стало по-настоящему противно.

Вернуться Электронная книга